В этом году я начал переписываться с Экой Курниаваном. Поводом стала английская версия «Журавликов» — Курниавану понравился индонезийский подтекст книги, а также отсылки-аллюзии к Сонтани и Туру (двум выдающимся антиколониальным писателям Индонезии). Сам Курниаван в молодости участвовал в левых демонстрациях накануне свержения проамериканского диктатора Сухарто. Того самого, который, придя к власти в 1965 году, устроил в Индонезии чудовищную резню (по некоторым оценкам было убито и замучено от 1 млн. до 4 млн. коммунистов и сочувствующих). Переворот в Индонезии стал репетицией расправы США над Чили (1973) и другими государствами Латинской Америки. А сам Курниаван ещё в молодости задумался о близости индонезийской истории к латиноамериканской. Именно поэтому он полюбил Маркеса и всех остальных. (А самого Курниавана полюбил известный социолог Бенедикт Андерсон.) И вот Курниаван предложил мне встретиться в Москве. И мы встретились. О разговорах напишу позже, а пока — для тех, кто ещё не читал — образец стиля «главного магического реалиста Юго-Восточной Азии»:
«Никого, однако, призраки коммунистов не изводили так, как Шоданхо. Много лет после резни мучился он бессонницей, а когда всё-таки удавалось забыться, блуждал сомнамбулой. Призраки коммунистов осаждали его всюду, даже за карточным столом мешали, и он проигрывал партию за партией. Их выходки сводили его с ума: то одежду наизнанку наденет, то выйдет из дома в исподнем, то свой дом перепутает с чужим. То вместо жены начнёт ласкать унитаз. Вода в ванне обращалась в лужу липкой крови, а заодно и вся вода в доме, даже в чайнике и в термосе, густела и краснела.
Все в городе чуяли призраков и боялись, но больше всех мучился Шоданхо. Призраки маячили за окном его спальни — из простреленных лбов сочилась кровь, с губ срывались стоны, будто они пытались что-то сказать, но утратили дар речи. Шоданхо кричал, сжимался в комок, бледнел, а на шум прибегала Аламанда и пыталась его успокоить.
— Подумаешь, призрак коммуниста, — говорила Аламанда, но тревогу Шоданхо было не унять, и она отгоняла призраков.
Иногда они не хотели исчезать, а все стонали, будто просили о чём-то, и Аламанда выносила им еду и питьё, и они пили жадно, словно перешли пустыню, а на еду набрасывались как после трёхгодичного поста, а потом испарялись, и Шоданхо приходил в себя.
Вначале он почти не боялся. Если появлялся призрак коммуниста и беззвучно шептал строки Интернационала, Шоданхо просто хватал револьвер и пускал в него пулю. Сначала призраки исчезали с одного выстрела, но вскоре сделались неуязвимы. И столько призраков перестрелял Шоданхо во всех уголках города, что пули их уже не брали. Призраки не исчезли, пули оставляли в них дыры, из ран хлестала кровь. Призраки маячили вплотную, надвигались на Шоданхо, и тот спасался бегством — тогда-то он и начал бояться их всерьёз. В своих терзаниях Шоданхо мог показаться безумным, однако галлюцинациями не страдал. Другие видели то же, что и он. Он лишь боялся сильнее других — особенно в сравнении с женой, которая со временем привыкла к призракам, и считала, что тем рано или поздно надоест им докучать.
Спору нет, Шоданхо на своем веку немало убил коммунистов, вот и не удивлялся, что те ему мстят. Он постоянно держался настороже, но даже если призраки долго не появлялись, неотступный страх изменил его.
Но страшнее, что и его десятилетняя дочь тоже мучилась. Ай, или Нурул Айни, постоянно жаловалась, что в горле у неё застряла косточка полинезийской сливы. Она бегала за отцом, прося вытащить косточку.
— Папа, у меня в горле косточка!
— У тебя там коммунист! Открой-ка рот, пристрелю гадёныша!
— Только попробуй — убью! — пригрозила Аламанда.
В косточку Шоданхо стрелять не стал, пусть Ай и широко распахнула рот.
Вернуться домой в Халимунду для Шоданхо означало вернуться к источнику страхов. Он разводил собак — чтобы те отгоняли призраков, и на первых порах это помогало, но некоторым призракам удавалось перехитрить собак — взлетят на крышу и просачиваются сквозь потолок».
(фрагмент романа Курниавана «Красота — это горе», переведённого на 35 языков)
«Никого, однако, призраки коммунистов не изводили так, как Шоданхо. Много лет после резни мучился он бессонницей, а когда всё-таки удавалось забыться, блуждал сомнамбулой. Призраки коммунистов осаждали его всюду, даже за карточным столом мешали, и он проигрывал партию за партией. Их выходки сводили его с ума: то одежду наизнанку наденет, то выйдет из дома в исподнем, то свой дом перепутает с чужим. То вместо жены начнёт ласкать унитаз. Вода в ванне обращалась в лужу липкой крови, а заодно и вся вода в доме, даже в чайнике и в термосе, густела и краснела.
Все в городе чуяли призраков и боялись, но больше всех мучился Шоданхо. Призраки маячили за окном его спальни — из простреленных лбов сочилась кровь, с губ срывались стоны, будто они пытались что-то сказать, но утратили дар речи. Шоданхо кричал, сжимался в комок, бледнел, а на шум прибегала Аламанда и пыталась его успокоить.
— Подумаешь, призрак коммуниста, — говорила Аламанда, но тревогу Шоданхо было не унять, и она отгоняла призраков.
Иногда они не хотели исчезать, а все стонали, будто просили о чём-то, и Аламанда выносила им еду и питьё, и они пили жадно, словно перешли пустыню, а на еду набрасывались как после трёхгодичного поста, а потом испарялись, и Шоданхо приходил в себя.
Вначале он почти не боялся. Если появлялся призрак коммуниста и беззвучно шептал строки Интернационала, Шоданхо просто хватал револьвер и пускал в него пулю. Сначала призраки исчезали с одного выстрела, но вскоре сделались неуязвимы. И столько призраков перестрелял Шоданхо во всех уголках города, что пули их уже не брали. Призраки не исчезли, пули оставляли в них дыры, из ран хлестала кровь. Призраки маячили вплотную, надвигались на Шоданхо, и тот спасался бегством — тогда-то он и начал бояться их всерьёз. В своих терзаниях Шоданхо мог показаться безумным, однако галлюцинациями не страдал. Другие видели то же, что и он. Он лишь боялся сильнее других — особенно в сравнении с женой, которая со временем привыкла к призракам, и считала, что тем рано или поздно надоест им докучать.
Спору нет, Шоданхо на своем веку немало убил коммунистов, вот и не удивлялся, что те ему мстят. Он постоянно держался настороже, но даже если призраки долго не появлялись, неотступный страх изменил его.
Но страшнее, что и его десятилетняя дочь тоже мучилась. Ай, или Нурул Айни, постоянно жаловалась, что в горле у неё застряла косточка полинезийской сливы. Она бегала за отцом, прося вытащить косточку.
— Папа, у меня в горле косточка!
— У тебя там коммунист! Открой-ка рот, пристрелю гадёныша!
— Только попробуй — убью! — пригрозила Аламанда.
В косточку Шоданхо стрелять не стал, пусть Ай и широко распахнула рот.
Вернуться домой в Халимунду для Шоданхо означало вернуться к источнику страхов. Он разводил собак — чтобы те отгоняли призраков, и на первых порах это помогало, но некоторым призракам удавалось перехитрить собак — взлетят на крышу и просачиваются сквозь потолок».
(фрагмент романа Курниавана «Красота — это горе», переведённого на 35 языков)
